Сны, как виноград.

Расскажи мне на ночь сказку
Про чудесный лес,
Нарисуй волшебной краской
Радость до небес.
Там сердца соединяют
Грёзы, как мосты,
От цветка к цветку порхают
Бабочки-мечты.
Зреют там на тонкой ветке
Сны, как виноград.
Из затерянной беседки
Виден звездопад.
Ты придумай три желанья
И беги сюда,
И исполнит обещанья-
Синяя звезда.
Ты сорви с ветвей высоких
Самый сладкий сон.
Положу себе под щёку
Я твою ладонь.
Будет сон тихонько сниться,
Мир укутав в ночь,
Пусть уходят вереницей
Все печали прочь.
Расскажи мне на ночь сказку
Про волшебный лес.
Пусть повеет доброй лаской
От его чудес.

Другой мне будет сны дарить

Хлестала вьюга рукавом
Тьму ледяную.
А я шептала: «Ничего!
Перезимую!»
И что с того, что был апрель
Счастливым адом,
Была вишневая метель
Со звездопадом?
Холодный ветер белой мглой
Устелет ложе.
Придет весна, придет другой -
Смелей, моложе.
Другой мне будет сны дарить
И поцелуи,
Лишь надо до весны дожить.
Перезимую
И оживу. Горою с плеч
Спадет усталость
Недогоревших зимних свеч.
Ну вот, дождалась!
Глазам, угаданным в толпе,
Рванусь навстречу,
Уже не помня о тебе,
Уже навечно!
Ну, а пока что, раз уж ты
Нашел другую -
Закрою дверь покрепче и
П-е-р-е-з-и-м-у-ю!...

Я пред тобою как во сне,

Твои слова,твое тепло,
Они как лучик в темном царстве.
Они как песня о земном,
Что здесь живем мы не напрасно...
Твои слова,что сердца стук,
С тобой меня оберегают.
С тобой я будто каждый день
Мечтаю,больше не страдаю...
И воздух-песней опьянен,
Собой нас в негу окунает.
Я пред тобою как во сне,
Стою-как будто бы нагая...
Дышу,и все во мне кипит,
И снова мысли рвутся в небо.
Стремятся жить,спешат любить,
И знают,что любимый где-то...
Зимою я тобой согреюсь,
В жаре в твоей тени усну.
От мыслей я таких немею,
И знаю,что любить могу...

Я летал в эту ночь, да разбился вчера...

Опять снилось что я летаю. В моих полетах во сне есть явный прогресс. Раньше во снах у меня это отнимало куда больше сил, теперь же только иногда приходится садится на "зарядку". В 4 классе где-то я могла лишь подпрыгнуть и зависнуть в воздухе. Потом я научилась парить у потолка зала физ-ры и своей квартиры. Только почему-то это умение нельзя показывать другим людям. Позже снилась куча людей, которые учили меня летать и мы сигали с балкона. Взмахи рук, разбег, толчок-и бешено размахивая руками можно пролететь .Выше потолка страшно. У земли уже неинтересно. И так с каждым годом я все лучше и лучше летаю. Недавно снилось что я в лагере и вылетела за территорию и парила над джипом каких-то рокеров XD
Но сегодня это было что-то особенное. Снился луг, просторный зеленый луг. Солнца не было видно, поэтому слегка пасмурно. Линия леса, которую почему-то пешком фиг пересечешь, поэтому там нет людей, одни лишь звери. И я одно сижу на этом лугу и смотрю на лес. Рядом кружила какая-то птичка, грач наверно. И мы с ней нашли общий язык. Она понимала то, что хочу я, я же понимала что хочет она. И мне жутко захотелось перелететь эту границу. Я же умею летать как-никак). И мы с ней поднялись в воздух. мне даже не пришлось разбегаться, я стартовала с толчка ноги. Даже не пришлось махать руками-воздух держал и там. Птица летела по правому плечу. И мы с бешеной скоростью полетели через 2 ели. Вокруг лес лиственный, а нам вот нет, обязательно через ели). И летали мы туда-сюда, а вот возьми и устань. Ляпнулась прямо на эти ели. Колюче и вообще выбираться надо. Не выходит. Посидела, отдохнула, на последнем рывке приземлилась на землю. Пошла по лесу. Птица улетела. Лес глухооооой, нет никого. Вижу впереди болото, а там стерхи вроде купаются. Решила, что смогу к ним подлететь, за птицу примут. Приземлилась в болото. А там мелко, тепло, хорошо) Но это не стерхи оказались а гигантские капибары. Одна ко мне подошла и стала нюхать, облизывать, покусывать. За руку тяпнула играючи, а у них зубы тупые, не как у грызунов, а ближе к человеческим. Но тут слышу-люди идут. Капибары по норам спрятались, а ту, что со мной играла, поймали. Что я могла сделать? Ничего. Они ушли, я поднялась в воздух и вернулась на луг. А там уже мужики какие-то сидят, водку пьют да шансон слушают. Плюнула я на все это дело, послала их куда подальше от души, взвалила на плечо торбу с битлами и пошла от них подальше.
Дальше можете не читать. Там МРАК.
Вчера снился очень тяжелый сон. Будто я иду по коридору в школе и вижу, что у окна мама стоит. Я к ней бросаюсь, обнимаемся. Потом я думаю-"как же она может быть жива? А если ее ЕВ увидит? Что я скажу?" И спрашиваю, как же так, ты же умерла, сама же схоронила, землю на гроб сыпала. А она улыбается и говорит что жива, а механизм, как так получилось, она мне уже в пятый раз будет (а это действительно сон пятый наверно, где она выступает как бэ таким "зомбиком". Я же знаю, что она мертва, но снится живой.) объяснять. Послала я нафиг скул и пошли мы по магазинам. Я себе ничего не выбираю, у меня все есть. А она мерит все, и говорит, что какое счастье мерить не то, что скроет ее недостаток, а то, что действительно нравится. Это трындец просто. Я так скучаю по ее волосам, костюму, улыбке. Просто скучаю. Слава Богу я забываю последние 2 года. Плохо что в нашей памяти нет функции "ластик". Пора кончать с философией. В моем блоге ей нет места. Это просто сводка событий. Говорят, что так обычно делают мальчики, а девушки ведут свой днев более эмоционально, записывая свое отношение и свои чувства. У меня даже манера вести блог пацанья >_<. О да, чудо-смайлики, спасите меня)
Ну вот опять сопли развязла. Что же такое-то)
В школе на обществе писали диктант, на труде Юльку мучила своей музыкой, на ино как всегда весело и на алгебре села с Ирой. Дома рисовала стенгазету, убила ее фоном. Поэтому не сделала ни уроков (мне крындец на всех уроках), ни стенгазету (личный нагоняй от всех учителей). Гореть мне в учительской в вечных мучениях...

Я часто вижу во сне это утро в заливе Халонг.

В те времена, когда в моей семье выписывали или покупали "Комсомольскую правду", мне очень нравилась рубрика Василия Пескова. А тут стала копаться в подшивках "Роман-газеты", доставшихся мне по наследству (и занимающих две полки в шкафу:), и нашла целый номер, состоящий из его очерков. Прочла от корки до корки, здорово. И вот это особенно понравилось - "Средняя полоса". Я нашла в сети и скопировала себе.
...Вот почему я всегда так жду снега, и почему тоже не смогла бы жить где-нибудь в тропиках. И почему таким восторгом наполняют меня суровые пихты, стоит подняться повыше здесь, на юге. И почему так трудно объяснить тем, кто севернее, как муторно на душе, когда осень длится и длится в декабре и переваливает за новый год, теплая, мокрая, серая, словно ты застрял во времени или само время застряло и никак не сдвинется с места...
Василий ПЕСКОВ
Средняя полоса
Старый вопрос к человеку, повидавшему землю: "Где лучше? Какое место красивее всех?" Есть на этот вопрос такой же старый ответ: "Хорошо там, где нас нет". В отговорке - полушутливой, полусерьезной - немало мудрости. Мест, изумительных по красоте, на земле много. Рассказ о семи чудесах света люди придумали, когда землю почти не знали. Сейчас любая из туристских компаний насчитает вам сотни чудес и подтвердит снимками. И чаще всего обмана нет, место и в самом деле ошеломляет тебя красотой.
Я не могу забыть, например, утра в заливе Халонг. По-вьетнамски Халонг - это залив утонувшего в море дракона. Торчащие из зеркально-тихой воды зеленые скалы и в самом деле напоминают зубчатую спину затонувшего змея. Синяя дымка. Ни малейшего ветерка. Рыбацкие лодки с парусами на манер верхнего плавника рыбы тихо скользят между затонувшими скалами. Паруса пропитаны красным соком каких-то растений. Восходящее солнце добавляет им краски... Я часто вижу во сне это утро в заливе Халонг. Но я не осмелюсь сказать, что нет на земле уголка живописней, чем этот залив во Вьетнаме. Жизнь коротка, и человек даже при нынешних скоростях не способен увидеть и малой доли всего, что есть на земле, для того чтобы сравнивать.
И все-таки остается вопрос: "Какое место?..." Я и сам спрашивал разных людей. Но спрашивал так: "Какое место ты хотел бы увидеть в последний день жизни?" Никто не назвал ярких знаменитых точек земли. Желания были простыми: "родительский дом и сад", "горы перед восходом солнца... я помню их с детства", "речку с кувшинками", "степь... и по степи бегут лошади" Ответы почти одинаковы. Каждому особенно дорог тот уголок на земле, где рос, где стал человеком. И все-таки на вопрос о "лучшем месте на шарике" я всегда говорю: Средняя полоса.
Рязанские поля и березы возле Оки, калужские и тульские перелески с тихой водой в маленьких речках, Подмосковье, владимирские проселки, земли тамбовские и воронежские, где леса иссякают и начинаются степи, - это все в обиходе мы зовем Средней полосой, имея в виду широкий пояс России, идущий с запада до Урала. Я очень люблю этот пояс Земли. Догадываюсь, что он так же хорош и по другую сторону глобуса - в Канаде и в северных землях Америки. И объяснения в этой любви должны быть понятны всем, кто сумел приглядеться к неброской, но тонкой красоте Средней России, до самых глубин понятой Левитаном, Нестеровым, Чайковским, Тютчевым, Фетом, Есениным, Паустовским. Наклоном оси к плоскости круга, по которому шар Земли летит вокруг Солнца, мы обязаны своеобразной природе среднего пояса. В году мы знаем и длинную ночь, и длинные дни, когда они отделяются друг от друга только светом двух зорь. Мы знаем снег и синий июльский зной. Каждый год мы видим зеленый дым зарождения жизни и желтое увядание. Одна из прелестей жизни - контрасты и перемены. После лесных блужданий и обедов под елкой с какой радостью садишься за стол с хрустящей крахмалом скатертью. Но проходит неделя, другая, и ты начинаешь думать о печенной в костре картошке. Летом мы ожидаем осень. Потом рады первому снегу первым проталинам, первым цветам... Непрерывная цепь перемен. Эту особенность нашей природы однажды я особенно остро понял и почувствовал. Это было в тропиках, в северной части Австралии. Несколько дней мы провели в городке Дарвине. Мне кажется, нет места скучнее и монотоннее на земле, чем эта суша, поросшая эвкалиптами. Солнце садится и поднимается тут всегда в одно время. Дни всегда одинаковы: утром - солнце, к обеду - тучи, с вечера - ливень. И так круглый год. И все годы подряд. Влажная духота, удары океанской воды в ноздреватые скалы. Лес одинаковых с беловатой корой деревьев.
Помню, долго не мог уснуть. Чужие слова выкрикивал попугай, скакавший в клетке над загородкой портье. И всю ночь непрерывно лил дождь. Мне показалось, что промежутков между струйками не было в этом дожде. Поднятая солнцем из океана вода сплошным потоком возвращалась на землю, чтобы завтра к полудню опять подняться тяжелыми душными облаками. Одноэтажный улей гостиницы дрожал от ударов воды. Я испытал в эту ночь приступ тоски, знакомой всем, кто надолго уезжает из дому. И в мельчайших подробностях вспомнил череду перемен, которую мы наблюдаем за год.
Я вдруг представил следы собаки на первом снегу и самого рыжего пса, с удивлением глядящего на белое вещество, покрывшее землю за одну ночь. Я вспомнил, что белый снег белым почти не бывает, он бывает то пепельным, то розовым, то почти синим, смотря по тому, каким в этот час было небо. Я вспомнил, что снег скрипит под ногами погожей капустой и пахнет арбузом. Снег, снег. Короткие дни без теней. Копны сена, как две сахарных головы, на опушке. Цепочка лисьего следа.
В лесу глухо. Спешишь засветло вернуться домой. Длинные вечера возле лампы. Робкий, несмелый рассвет. Короткие дни. Солнце в такое время, как редкий гость. Красным блюдом проплывет солнце над горизонтом. Не успело подняться - и уже на ночлег. Потом я вспомнил, какими ослепительно синими бывают лоскутки неба, когда дни начинают медленно прибавляться, как звенит прокаленный морозом снег, как потом каждая веточка и соринка солнечным светом утепляются в снег и как постепенно весь снежный мир становится синим. По крышам начинают путешествовать кошки, и у порога из крошечной лужицы, набежавшей с сосулек, пьют воду куры. Живя в деревне, в это время я каждый год начинал делать новый скворечник. Эти хлопоты совпадали с радостной суматохой ожидания ледохода. И вот наконец кто-то первый услышал, как треснул лед. И все - молодые и старые - устремились на мост. Плывут грязновато-сизые льдины. И какой-нибудь парень-сорвиголова на глазах восхищенных мальчишек и охваченных ужасом баб прыгает, собирает с перевернутых льдин рыбешку. Гвалт, шум. Летят первые птицы. На проталинах мальчишки играют в лапту. Старики выползли из домов, сидят греются на завалинках. Орут петухи. От земли поднимается легкий парок. Колокольчиком звенит жаворонок... В такие дни под крышу не хочется уходить.
А разливы!.. Уже взрослым я первый раз увидел разлив на Оке. Настоящее море не поразило меня так, как эта бескрайность талой воды. С бугра было видно, как по затопленной роще, между стволами ветел и тополей плыла плоскодонка. На узеньком островке гоготали присевшие на ночлег дикие гуси. И только красные и зеленые огоньки бакенов отмечали в этом море воды затонувшую реку... Это же место возле деревни Копаново я увидел с бугра дней сорок спустя. Теперь разлив молодой зелени покрывал землю, и только кое-где сверкали зеркальца влаги. Мальчишка гнал хворостиной гусей. Около берега на веревке ходил красный теленок. И где-то сзади меня куковала кукушка...
Всю ночь на северной оконечности Австралийского материка шел дождь. Всю ночь я провел в полусне, стараясь не упустить нитку щемящих душу воспоминаний. Гром... У нас он, пожалуй, такой же. Вот точно такой удар одновременно со вспышкой света расколол однажды возле моей ноги небольшой камень. Было это в июне на Бородинском поле. Мы с другом, потрясенные, глядели на две половинки разбитого валуна, от которых шел дым. В тот день был ливень, отдаленно напоминавший этот вот, австралийский. Но сколько дождей, разных и непохожих, видел я там, у себя дома! У тех дождей даже названия есть: "проливной", "грибной", "обложной", "долгий осенний", зимний, от которого снег покрывается сверкающей коркой и на деревьях остаются ледяные прозрачные бусы... Град. Иней. Туманы и росы. Облака прозрачные, как тонкая пряжа, и тяжелые, как свинец. Изморозь, белой солью лежащая по утрам на траве. Зимний узор на окнах. Таких удивительных состояний воды в природе не знает северный австралийский берег. Человеку, тут выросшему, неизвестно, что где-то есть июль с васильками, ромашками и желтизною хлебов. И что июль незаметно, совсем незаметно сменяется тихим задумчивым августом, когда все в природе вдруг умолкает, когда подсолнухи низко склоняют отяжелевшие головы и в садах фонарями светятся спелые яблоки, когда скворцы и ласточки собираются в стаи, а на березах появляется едва заметная желтая проседь. Все улеглось в природе. Родилось, окрепло потомство у птиц и зверей. Созрели хлеба и семена трав. Уже нет бурных дней с грозами, с ветром и проливными дождями. Золотистая дымка стелется над землей.
В Подмосковье есть у меня заветное место - лесная поляна вдали от дорог и тропинок. Я так и зову это место - "моя поляна". И уверен: никто лучше, чем я, не знает этого уголка на земле, заросшего по краям болиголовом, таволгой, ежевикой, а посредине просторного, солнечного, с хороводом ромашек и фиолетовых колокольчиков. Зимой поляна всегда истоптана зайцами и мышами. На молодом клене, вобрав голову в перья, морозными днями любят сидеть снегири. На ольховом кобле, возле ручья, весною почти всегда видишь сонного ужака и слышишь, как стонут весной над ручьем, трутся друг о друга сухая осина и наклоненная к ней береза. Но особенно хороша на поляне ранняя осень. На рябину прилетают кормиться дрозды. В сухих листьях под ежевикой шуршат живущие тут ежи, и самое главное - осенью к этому месту приходят лоси. Я не сразу мог догадаться, почему под вечер почти всегда вижу тут двух-трех лосей. Но однажды все объяснилось: лоси приходили пожевать яблок. Одним боком поляна упирается в заполоненный рыжими бурьянами брошенный сад. Неизвестно кем и когда посаженный сад всеми забыт. Деревья в нем засохли и выродились. Плоды дают только растущие от корней дикие ветки. Охотников до нестерпимо кислых и мелких яблочек в лесу, кажется, не было. Но однажды, присев под вечер на краю сада, я услышал, как яблоки аппетитно хрустели на чьих-то зубах. Я приподнялся и увидел лосей. Один из лосей задирал голову и мягкой губой захватывал яблоки. Другой собирал яблоки, лежавшие на земле. Он подогнул передние высокие ноги и стал на колени... Такие картины память наша хранит как лекарство на случай душевной усталости. Сколько раз после трудного дня я приходил в себя и, успокоенный, засыпал, стоило только закрыть глаза и вспомнить рябины со снующими в них дроздами, желтые бурьяны, запах грибов и двух лосей, жующих кислые яблоки...
Из городка Дарвина мы улетали утром, когда солнце только-только взялось за свой каждодневный труд по накоплению в небе воды. Мелькнул в круглом окошке желтоватый край чужого неуютного берега, и четыре сильных мотора понесли нас на север...
- Саша, подтверди, пожалуйста, что Земля - это шар, - попросил я, заглянув в закуток штурмана.
- Подтверждаю, - сказал штурман, не отрывая глаз от счетной линейки.
- А теперь скажи, Саша, какой наклон имеет земная ось? И не придет ли кому-нибудь в голову поставить ее попрямее?..
- Слева по курсу через сорок минут покажется остров Суматра, потом будет Индия, через три дня будем дома, - понимающе подмигнул штурман.
Возвращение домой - очень хорошая часть в любом путешествии. Я сел подремать в кресле с приятной мыслью о волшебном наклоне оси, из-за которого есть на земле сенокосы и листопады, разливы рек, первый снег и первые ландыши. Из-за которого есть на земле волшебная Средняя полоса.

1 глова

Пугающий взгляд темных глаз
застал Прю Холлиуэл врасплох, когда она, толкнув тяжелые деревянные
двери, оказалась в фойе, озаряемом мерцающим светом настенных
канделябров. Совсем не то представляла она себе во время ожидания в
библиотеке, куда ее проводил дворецкий Стивена Тремэйна.
В памяти Прю всплыли слова ее сестры Пайпер, сказанные тем утром за
завтраком:
"Будь осторожнее, Прю. Я слышала, этот тип тверд как скала и
невероятно тщеславен".
"На то есть свои причины, - заметила Фиби, младшая из сестер. - Если
верить светским хроникам, мистер Тремэйн - самый завидный жених
города".
"Еще бы, если учесть, что он самый богатый холостяк штата. - Пайпер
сделала на этом акцент. - Тщеславие - вот ключевое слово, Прю. Так
что главное - найти удачный ракурс".
Нервно сжимая пальцами ремешок камеры, Прю с содроганием
вглядывалась в доисторический лик. В мерцании электрических свечей с
иссохшего пергамента кожи, обведенные белым, на нее взирали черные
безжизненные глазницы с безучастным презрением к быстротечности
времени.
"Словно символ всевластия Стивена Тремэйна", - с внутренним
содроганием подумала Прю.
"Постарайся подобрать идеальное освещение, - всплыли в памяти слова
Фиби. - В деловом мире Тремэйн слывет настоящей акулой".
Прю отнеслась к предостережениям сестер со всей серьезностью.
Богатый предприниматель, фотографировать которого направили Прю, по
слухам, имел эго столь же раздутое, как и его портфель ценных бумаг
на Уолл-стрит. И если отзывы Тремэйна о ее работе будут не слишком
лестными и жалобы его дойдут до главного редактора журнала "415",
это нанесет мощный удар по ее и без того мизерному банковскому
счету.
- Жутковатое зрелище? - послышался за спиной мужской голос.
- Нет, не сказала бы.
Прю, обернувшись, встретилась взглядом со Стивеном Тремэйном,
который в этот момент закрывал за собой дверь в библиотеку.
В свои сорок три года, с коротко стриженными, тронутыми сединой
волосами, подчеркивавшими жесткость строгих линий лица, Тремэйн
производил впечатление куда более внушительное, чем ожидала Прю.
Серые брюки прямого покроя и светлый пиджак поверх белого свитера с
высоким воротом несколько смягчали суровый облик, не сглаживая,
однако, высокомерности манер. Как заметила Фиби, Тремэйна можно было
бы счесть привлекательным, если бы не его излишняя самоуверенность.
"И еще чрезмерная амбициозность", - добавила про себя Прю. Двадцать
лет назад Тремэйн разработал и начал продавать игровое программное
обеспечение, арендуя скромный офис в Окленде. По мере того как
основанная им компания постепенно превращалась в индустриальный
гигант, он развернул производство военных игр-симуляторов, а в
прошлом году продал "Тремэйн Энтерпрайзес" за миллионы долларов.
Теперь же Тремэйн надумал баллотироваться в конгресс, с чем и было
связано задание Прю. Фотография кандидата должна была украшать
журнальную полосу с его интервью.
- Оригинальный ответ. - Тремэйн помолчал, видимо удивленный реакцией
Прю, затем улыбнулся: - У большинства женщин моя коллекция вызывает
отвращение.
- Да?
Смутившись под пристальным взглядом серых глаз Тремэйна, Прю снова
повернулась к маске.
Водруженная на пьедестал, древняя реликвия явно доминировала в
интерьере фойе. Овал лица обрамляли унизанные бисером пряди жестких
черных волос, яркие полосы визуально отделяли глаза от зияющего
провала рта с почерневшими раскрошившимися зубами - человеческими,
если не ошибалась Прю.
- Западная Африка, не так ли? - спросила она с вежливой, слегка
пренебрежительной улыбкой, которую Пайпер называла "ухмылкой
всезнайки".
Вопрос Прю вновь привел Тремэйна в легкое замешательство. Похоже, ни
одна из знакомых ему женщин не разбиралась в наследии древних
культур.
- Да, это маска духа из бассейна Конго. Прю подала ему руку и
назвала себя.
- Я рад больше, чем вы можете представить, мисс Холлиуэл. - Тремэйн
взял руку Прю в свои ладони. - Не часто встретишь человека,
способного оценить магию древнего искусства.
"Ты даже не подозреваешь, насколько ты прав насчет древней магии", -
подумала Прю. Она и две ее сестры были Зачарованные, - три ведьмы,
наделенные каждая своим магическим даром и связанные нерушимым
обетом защищать добро и вести борьбу со злом. С тех пор как они
поселились в викторианском доме, доставшемся им в наследство от
бабушки, и нашли "Книгу Теней", силы их росли с каждым днем и
становились все крепче объединяющие сестер незримые узы.
- И тем более столь очаровательное создание, - спокойно выдержав
настороженный взгляд Прю, продолжал Тремэйн, отпуская ее руку. Она
не нашлась что сказать, и кандидат, кашлянув, отвернулся с надменным
видом.
Прю не могла понять, был ли он искренен в своих словах или всего
лишь хотел переманить на свою сторону очередного избирателя. Она
была не согласна с политикой Тремэйна, что значительно принижало его
в ее глазах, но не имело ничего общего с порученной ей работой. Прю
улыбнулась, чтобы сгладить неловкость момента, и взяла в руки
камеру:
- Может, приступим?
- Для начала позвольте вам продемонстрировать другие жемчужины моей
коллекции.
Тремэйн, галантно обняв Прю за талию, повел ее к двери.
Прю вмиг позабыла свою неприязнь к этому человеку, едва переступила
порог библиотеки. Тысячи книг, многие в дорогих кожаных переплетах,
выстроились вдоль трех стен на стеллажах, уходящих под самый
потолок. Мягкий свет лился из арок высоких окон и застекленных
дверей, выходящих в сад. Между стеллажами на панелях из красного
дерева красовались маски, гобелены, кожаные щиты, индейские сети для
ловли снов. В шкафах со стеклянными дверцами были выставлены
керамика, ювелирные изделия, древние орудия труда, резные тотемы и
идолы из металла, дерева, камня.
От восхищения у Прю перехватило дыхание.
- Вижу, вы впечатлены, - с улыбкой заметил Тремэйн, явно польщенный.
- Да, - честно призналась Прю, обезоруженная едва ли не детским
восторгом взрослого мужчины при виде ее реакции. Кивнув головой, она
обвела комнату цепким взглядом знатока. Некоторые экспонаты имели
ярко выраженные характерные черты - резные китайские вещицы из
жадеита, египетские мозаики, солнечные камни ацтеков, определить же
культурную принадлежность других было труднее. Прю, наклонившись,
принялась с интересом рассматривать греческую амфору с изображением
Зевса, мысленно удивляясь, как эта антикварная вещь вместо
государственного музея могла оказаться в чьей-то частной коллекции.
- Ваши предположения? - спросил Тремэйн.
- Греция. Четвертый - пятый века до нашей эры. Прю выпрямилась,
стараясь скрыть неприятные
эмоции. Когда-то она работала в аукционном доме "Бакленд" и потому
знала всех крупных коллекционеров антиквариата и произведений
искусства - всех, за исключением Стивена Тремэйна. В самом деле, как
ему удалось собрать столько бесценных раритетов?
- Пятый, - уточнил Тремэйн. - Эта амфора была найдена при раскопках,
которые я финансировал пять лет назад в окрестностях Древних Дельф.
Прю не решилась спросить, каким образом ему удалось вывезти вазу из
Греции - контрабандой или при помощи взятки. Вряд ли греческие
власти допустили бы, чтобы столь древняя реликвия, и притом в
отличном состоянии, покинула страну.
- Другой такой нет во всем мире, - сказал Тремэйн, любуясь амфорой.
Прю сомневалась, что кандидата волнует вековая история шедевра или
восхищает искусство мастера, сотворившего подобную красоту, - скорее
всего, его переполняли совсем иные чувства: тщеславие и гордость от
обладания этой уникальной вещью. Хотя, возможно, она ошибалась.
Человек с талантами и амбициями - личность, безусловно, более
сложная, чем кажется на первый взгляд. Например, ходили слухи, что
Тремэйн заносчив и бесцеремонен до грубости, а с нею, напротив, он
был безупречно вежлив и обаятелен. И определить при поверхностном
знакомстве, в чем истинная сущность Стивена Тремэйна, было
практически невозможно. На всякий случай Прю решила соблюдать
осторожность, чтобы не сболтнуть ничего лишнего.
- Мистер Тремэйн, мне кажется, лучше сделать снимки при естественном
освещении.
Прю, посмотрев на бьющие в окна солнечные лучи, рассудила, что это
обеспечит ей хорошую подсветку. А фильтрующая линза позволит
смягчить угловатые черты лица. Оставалось надеяться, что чудеса
современной техники создадут иллюзию моложавости и благородства
внешности, чего так недоставало Стивену Тремэйну.
- Конечно, - кротко кивнул Тремэйн и, повернувшись к Прю спиной,
направился к письменному столу. Сев в кресло, он взял ручку и сделал
вид, что подписывает бумаги. - Полагаю, вам нужна фотография в
рабочей обстановке?
- Вообще-то мне хотелось бы подойти к этой задаче более творчески, -
не растерялась Прю. Надо признаться, эта мысль только что пришла ей
в голову: если Тремэйн останется доволен ее работой и в итоге все же
победит на выборах, положительные рекомендации конгрессмена ей не
повредят. - Чтобы снимок создавал, помимо политического имиджа,
некое представление о вашей личности.
- Например? - заинтересовался Тремэйн. Прю положила сумку на диван
и, порывшись в ней, достала фильтрующую линзу.
- Скажем, фото на фоне шкафа с одним из ваших экспонатов. С каким -
можете выбрать сами.
- Отличная мысль. - Воодушевленный этой идеей, Тремэйн достал из
кармана пиджака ключ и отпер ближайший шкаф. - Под фотографией будет
подпись?
- Наверное. - Прю улыбнулась, довольная собой. Вот что значит
дипломатия. Неизвестно, на что рассчитывал Тремэйн, расточая свои
комплименты, но ему ее не провести - теперь она сама руководила
процессом.
- Что это? - спросила Прю, глядя, как Тремэйн осторожно достает из
шкафа высеченную из камня статуэтку - яйцеобразную, около восьми
дюймов высотой, с едва обозначенными линиями тела. Странно, что из
всех шедевров своей богатой коллекции он выбрал именно ее.
- По мнению моих экспертов, это камень духа. - Тремэйн, бережно
держа статуэтку в ладонях, смотрел на нее с нескрываемым
восхищением.
- Хорошо, начнем.
Прю сделала несколько снимков в разных ракурсах на фоне экспозиции.
- Все факты указывают на то, что эта фигурка - из небольшого
племени, селившегося в Южной Америке, в бассейне Амазонки, около
трех тысяч лет назад, - продолжал Тремэйн.
Прю, напоследок запечатлев на пленке его самодовольную ухмылку,
закрыла объектив фотокамеры.
- Как интересно.
- Да, весьма. - По лицу Тремэйна пробежала легкая тень. - К
сожалению, познания в области древних искусств вряд ли помогут
одержать победу над моим оппонентом.
- Вы правы, - согласилась Прю.
Ноэл Джефферсон был вторым претендентом на недавно освободившийся
пост в конгрессе Сан-Франциско. Моложе своего соперника, с более
привлекательной внешностью, этот ярый защитник общественных
интересов пока лидировал в предвыборной гонке, несмотря на богатство
Тремэйна и его обширные связи в политических кругах. Неутомимый
борец за справедливость, Джефферсон снискал расположение и сестер
Холлиуэл. Однако до выборов оставалось еще несколько недель, и у
Тремэйна был неплохой шанс наверстать упущенное: более молодой,
энергичной, ориентированной на карьерный рост части электората
импонировал его имидж практичного успешного предпринимателя.
Переменившись в лице, Тремэйн стиснул статуэтку в кулаке.
- Вы даже не представляете себе, как мне не хотелось выставлять свою
кандидатуру против Ноэла Джефферсона. Этот человек... - Тремэйн
прикрыл глаза и пошатнулся, словно у него вдруг закружилась голова.
Прю опустила камеру и инстинктивно подалась вперед.
- Вам плохо?
- Нет, все в порядке. - Тремэйн отвел руку Прю, показывая, что не
нуждается в ее сочувствии. Трясущимися руками он убрал статуэтку в
шкаф. - Просто немного подустал: в последнее время приходится
работать в таком плотном графике...
Прю увидела, что Тремэйн в рассеянности поставил фигурку на округлое
окончание. Камень закачался и едва не упал - но Прю успела
сконцентрироваться и едва уловимым движением пальцев перевернула его
плоским основанием вниз, иначе стеклянная полка неминуемо бы
разбилась. Тремэйн, повернувшийся к ней спиной, ничего этого не
заметил.
- Вы закончили? - Усилием воли взяв себя в руки, Тремэйн опустился в
кожаное кресло за письменным столом и выдвинул верхний ящик.
- Да. - Прю хорошо понимала, чем вызвано раздражение кандидата: ему
было неприятно, что она оказалась невольным свидетелем его минутной
слабости. Поскольку в прессе уже опубликовали медицинское заключение
о состоянии здоровья Тремэйна, в его легком недомогании Прю не
заподозрила ничего серьезного. Однако куда более беспринципный
репортер на ее месте мог бы использовать этот инцидент в
собственных, политических либо карьерных целях. - Я уверена, что
один из снимков...
- В таком случае, если вы не возражаете, я с вами прощаюсь: меня
ждут дела.
Тремэйн отвернулся к компьютеру.
Уязвленная подобной бесцеремонностью, Прю молча убрала камеру в
футляр и направилась к двери. Ей вдруг бросилось в глаза, что в
коллекции Тремэйна, помимо нескольких классических шедевров мировой
культуры, в основном преобладала военная тематика: оружие, средства
устрашения, обмундирование и прочая военная атрибутика.
Это неожиданное открытие потрясло Прю. Насилие и террор - вот в чем
как нельзя более верно выражались принципы ведения бизнеса и,
вероятно, политической игры Тремэйна. Тот, кто собирался занять
высокий государственный пост, был обязан производить впечатление
человека положительного и приятного во всех отношениях, даже если
таковым не являлся.
Обернувшись на пороге, Прю в последний раз заглянула в черную бездну
глаз маски на пьедестале и, вздрогнув, поспешно вышла. Как и у
всякого человека, чье существование определялось исключительно
деньгами и властью, жизнь Тремэйна, возможно, была так же пуста, как
эти древние безжизненные глазницы.
 
 

Осенним сном и ясностью зимы...

А я - по лужам, просто наугад -
Усталая, промокшая до дрожи!
Одна из тех спешащих в ночь прохожих,
Которым звёзды долго вслед глядят...
А город весь, весь в капельках дождя,
Он брошен в Осень, брошен и оставлен...
Он - словно птица в перелётной стае,
Он замер весь на кромке ноября...
Мы с ним сейчас в объятьях тишины,
И этот вечер - слишком безмятежен.
Как островок, как миг, который между
Осенним сном и ясностью зимы...
Весь этот день и вечер - словно вздох.
Последний взмах руки... и - до свиданья...
И - здравствуй то, что было ожиданием
зимы и снега... и твоих шагов..код рамочки в первом
комментарии. ссылку на автора
не убирать