Буду всегда с тобой...

Автор: Оставшая в осень, альбом: Люблю
Был сон.
В котором были
Вы - мой дом.
Моя земля. моя улыбка.
Моя мечта. моя
стена.
Моей всей жизни половинка.
Но это был
лишь сон.
И вновь
Кружат по небу
стаи птиц
Не замечая
никого,
Не вижу ни
фигур, ни лиц.
Не чувствую и
не живу,
Работа - дом. И так по кругу
Несутся сквозь
метели дни,
Сменяют месяцы
друг друга.
 
Был сон.
В котором я
была - Ваш сад,
Цветами дышащий весной.
Ваш остров
посреди морей.
Снежинка на щеке зимой.
Но это был
лишь сон,
Ведь мы
Друг с другом
даже не знакомы.
У каждого из
нас свои -
На стенах
разные обои.
И за плечами, как у всех
Немалый груз
прошедшей жизни:
Улыбки,
счастье, слёзы, смех -
У всех судьбы
своей капризы.
 
Был сон.
В котором были
мы вдвоём -
Один порыв. одно дыханье.
Одно касанье
рук и губ.
В душе одно воспоминанье.
Глаза - в
глаза.
В руке - рука.
И сердце
бьётся, как шальное.
Как жаль, что
это был лишь сон,
Ведь
пробуждение - хмельное.

Коснусь я нежнотвоей щеки усталой

Коснусь я нежно твоей щеки усталой
И бережно тебя слегка приобниму,
В нашем доме снова ночь настала;
Я кошкой мягкой к твоей груди прильну.
Ты как ребенок спишь так сладко,
А я твой легкий сон бдительно храню.
И поцелую с лаской тебя украдкой,
Да радужные сны все созову.

Последний лист

О'Генри - Последний лист  
В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера улицы перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самое себя раза два. Некоему художнику удалось открыть весьма ценное свойство этой улицы. Предположим, сборщик из магазина со счетом за краски, бумагу и холст повстречает там самого себя, идущего восвояси, не получив ни единого цента по счету!
И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич-Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель ХVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы. Затем они перевезли туда с Шестой авеню несколько оловянных кружек и одну-две жаровни и основали "колонию".
Студия Сью и Джонси помещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Джонси - уменьшительное от Джоанны. Одна приехала из штата Мэйн, другая из Калифорнии. Они познакомились за табльдотом одного ресторанчика на Восьмой улице и нашли, что их взгляды на искусство, цикорный салат и модные рукава вполне совпадают. В результате и возникла общая студия.
Это было в мае. В ноябре неприветливый чужак, которого доктора именуют Пневмонией, незримо разгуливал по колонии, касаясь то одного, то другого своими ледяными пальцами. По Восточной стороне этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мохом переулков, он плелся нога за ногу.
Господина Пневмонию никак нельзя было назвать галантным старым джентльменом. Миниатюрная девушка, малокровная от калифорнийских зефиров, едва ли могла считаться достойным противником для дюжего старого тупицы с красными кулачищами и одышкой. Однако он свалил ее с ног, и Джонси лежала неподвижно на крашеной железной кровати, глядя сквозь мелкий переплет голландского окна на глухую стену соседнего кирпичного дома.
Однажды утром озабоченный доктор одним движением косматых седых бровей вызвал Сью в коридор.
- У нее один шанс. ну, скажем, против десяти, - сказал он, стряхивая ртуть в термометре. - И то, если она сама захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваша маленькая барышня решила, что ей уже не поправиться. О чем она думает?
- Ей. ей хотелось написать красками Неаполитанский залив.
- Красками? Чепуха! Нет ли у нее на душе чего-нибудь такого, о чем действительно стоило бы думать, например, мужчины?
- Мужчины? - переспросила Сью, и ее голос зазвучал резко, как губная гармоника. - Неужели мужчина стоит. Да нет, доктор, ничего подобного нет.
- Ну, тогда она просто ослабла, - решил доктор. - Я сделаю все, что буду в силах сделать как представитель науки. Но когда мой пациент начинает считать кареты в своей похоронной процессии, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств. Если вы сумеете добиться, чтобы она хоть раз спросила, какого фасона рукава будут носить этой зимой, я вам ручаюсь, что у нее будет один шанс из пяти, вместо одного из десяти.
После того как доктор ушел, Сью выбежала в мастерскую и плакала в японскую бумажную салфеточку до тех пор, пока та не размокла окончательно. Потом она храбро вошла в комнату Джонси с чертежной доской, насвистывая рэгтайм.
Джонси лежала, повернувшись лицом к окну, едва заметная под одеялами. Сью перестала насвистывать, думая, что Джонси уснула.
Она пристроила доску и начала рисунок тушью к журнальному рассказу. Для молодых художников путь в Искусство бывает вымощен иллюстрациями к журнальным рассказам, которыми молодые авторы мостят себе путь в Литературу.
Набрасывая для рассказа фигуру ковбоя из Айдахо в элегантных бриджах и с моноклем в глазу, Сью услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Она торопливо подошла к кровати. Глаза Джонси были широко открыты. Она смотрела в окно и считала - считала в обратном порядке.
- Двенадцать, - произнесла она, и немного погодя: - одиннадцать, - а потом: - "десять" и "девять", а потом: - "восемь" и "семь" - почти одновременно.
Сью посмотрела в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом, заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи.
- Что там такое, милая? - спросила Сью.
- Шесть, - едва слышно ответила Джонси. - Теперь они облетают гораздо быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять.
- Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди.
- Листьев. На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе?
- Первый раз слышу такую глупость! - с великолепным презрением отпарировала Сью. - Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься? А ты еще так любила этот плющ, гадкая девочка! Не будь глупышкой. Да ведь еще сегодня доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь. позволь, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного. А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома. Попробуй съесть немножко бульона и дай твоей Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла сбыть его редактору и купить вина для своей больной девочки и свиных котлет для себя.
- Вина тебе покупать больше не надо, - отвечала Джонси, пристально глядя в окно. - Вот и еще один полетел. Нет, бульона я не хочу. Значит, остается всего четыре. Я хочу видеть, как упадет последний лист. Тогда умру и я.
- Джонси, милая, - сказала Сью, наклоняясь над ней, - обещаешь ты мне не открывать глаз и не глядеть в окно, пока я не закончу работать? Я должна сдать иллюстрацию завтра. Мне нужен свет, а то я опустила бы штору.
- Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? - холодно спросила Джонси.
- Мне бы хотелось посидеть с тобой, - сказала Сью. - А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядела на эти дурацкие листья.
- Скажи мне, когда кончишь, - закрывая глаза, произнесла Джонси, бледная и неподвижная, как поверженная статуя, - потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист. Я устала ждать. Я устала думать. Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, - лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев.
- Постарайся уснуть, - сказала Сью. - Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника. Я самое большее на минутку. Смотри же, не шевелись, пока я не приду.
Старик Берман был художник, который жил в нижнем этаже под их студией. Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома. В искусстве Берман был неудачником. Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его. Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба. Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману. Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре. А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц.
Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа. В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра. Сью рассказала старику про фантазию Джонси и про свои опасения насчет того, как бы она, легкая и хрупкая, как лист, не улетела от них, когда ослабнет ее непрочная связь с миром. Старик Берман, чьи красные глаза очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями.
- Что! - кричал он. - Возможна ли такая глупость - умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. Нет, не желаю позировать для вашего идиота-отшельника. Как вы позволяете ей забивать голову такой чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси!
- Она очень больна и слаба, - сказала Сью, - и от лихорадки ей приходят в голову разные болезненные фантазии. Очень хорошо, мистер Берман, - если вы не хотите мне позировать, то и не надо. А я все-таки думаю, что вы противный старик. противный старый болтунишка.
- Вот настоящая женщина! - закричал Берман. - Кто сказал, что я не хочу позировать? Идем. Я иду с вами. Полчаса я говорю, что хочу позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такой хорошей девушке, как мисс Джонси. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да!
Джонси дремала, когда они поднялись наверх. Сью спустила штору до самого подоконника и сделала Берману знак пройти в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упорный дождь пополам со снегом. Берман в старой синей рубашке уселся в позе золотоискателя-отшельника на перевернутый чайник вместо скалы.
На другое утро Сью, проснувшись после короткого сна, увидела, что Джонси не сводит тусклых, широко раскрытых глаз со спущенной зеленой шторы.
- Подними ее, я хочу посмотреть, - шепотом скомандовала Джонси.
Сью устало повиновалась.
И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща - последний! Все еще темнозеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной тления и распада, он храбро держался на ветке в двадцати футах над землей.
- Это последний, - сказала Джонси. - Я думала, что он непременно упадет ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я.
- Да бог с тобой! - сказала Сью, склоняясь усталой головой к подушке.
- Подумай хоть обо мне, если не хочешь думать о себе! Что будет со мной?
Но Джонси не отвечала. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему на свете. Болезненная фантазия завладевала Джонси все сильнее, по мере того как одна за другой рвались все нити, связывавшие ее с жизнью и людьми.
День прошел, и даже в сумерки они видели, что одинокий лист плюща держится на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся северный ветер, и дождь беспрерывно стучал в окна, скатываясь с низкой голландской кровли.
Как только рассвело, беспощадная Джонси велела снова поднять штору.
Лист плюща все еще оставался на месте.
Джонси долго лежала, глядя на него. Потом позвала Сью, которая разогревала для нее куриный бульон на газовой горелке.
- Я была скверной девчонкой, Сьюди, - сказала Джонси. - Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, какая я была гадкая. Грешно желать себе смерти. Теперь ты можешь дать мне немного бульона, а потом молока с портвейном. Хотя нет: принеси мне сначала зеркальце, а потом обложи меня подушками, и я буду сидеть и смотреть, как ты стряпаешь.
Часом позже она сказала:
- Сьюди, надеюсь когда-нибудь написать красками Неаполитанский залив.
Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в прихожую.
- Шансы равные, - сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью. - При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Берман. Кажется, он художник. Тоже воспаление легких. Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая. Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет покойнее.
На другой день доктор сказал Сью:
- Она вне опасности. Вы победили. Теперь питание и уход - и больше ничего не нужно.
В тот же вечер Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, с удовольствием довязывая яркосиний, совершенно бесполезный шарф, и обняла ее одной рукой - вместе с подушкой.
- Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, - начала она. - Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана - он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист.

ЭТО Я...

На землю брошенный цветок любви и горя - это я.
Сон, умирающий в твоем холодном взоре - это я.
Мой давний сон, почти забытый .- это ты.
Цветок в траве, росой умытый - это ты...
В разлуке ночь моя прошла, и сердце все в крови к утру.
Я - тьма, что на лице твоем встречала зори, - это я.
Что, ночь? Она пройдет к рассвету, свет, даря
Тепло, тобой согретое в ладони, это - я...
О, что я сделала тебе? За что оставлена тобой?
Изливший душу соловей в ночном просторе - это я.
Немой укор, пустые споры, грех (?) мечты...
Вода, что ждет реки простора, это - ты...
В слезах на путников гляжу - и нет ответа на вопрос.
Мольба пустыни о воде, ладьи о море - это я.
Слез, пелена туманит взоры, но ждать не в мочь...
Зову тебя, и вновь, и снова....Густеет ночь...
О, как я верила тебе - и ты, любимый, обманул...
Отшельница, что дни влачит в глухом затворе - это я.
Что есть обман? Пустое слово... Но прав и ты -
Трава, не выросшая в поле, это - я.
С дороги, не сводя очей, тоскую Господа моля,
Спаливший крылья мотылек в немом укоре - это я.
И нет наверно оправданья, ну что ж, прости...
Но ты, познал ли власть желанья? Ты?

Единственный выходной.

В минувшее воскресенье, как известно, был единственный выходной. Я заранее приготовилась проснуться в отвратительном настроении, чтоб, так сказать, не шибко расслабляться перед скорым наступлением новой рабочей недели. К тому же, мои надежды хоть чуть-чуть выспаться в этот чертов единственный выходной разбились накануне об энергичного, жизнерадостного и пышущего жаром младенца Николая. Младенец Николай, едва покинув комбинезон, быстро встал на уши и ясно дал понять, что не собирается менять своего положения до конца гребаного единственного выходного.
В минувшее воскресенье меня разбудило отсутствие воздуха у меня в носу. Вроде нос как бы есть, а воздуха в нем - ни грамма. А без воздуха в носу очень затруднительно дышится, да и не дышится вовсе. Тогда я открыла глаза и увидела на своем носу Колину попу. Колина попа удобно на нем располагалась и, кажется, не подозревала, какой дискомфорт моему носу своим присутствием доставляла. Я не стала скандалить, незаметно сняла попу с носа и перевернулась на другой бог. Но попа зашевелилась, обогнула меня и нагло водрузилась на исходную позицию. Я задохнулась от возмущения и отсутствия воздуха в носу, выставила попу с кровати и спряталась под подушкой.
Вскоре подушка поднялась к потолку, сделала пару вращательных движений и исчезла в неизвестном направлении. Одеяло, под которым я попыталась спастись, постигла та же незавидная участь. Постельные принадлежности, все предметы вокруг и муж вдруг хаотично заперемещались в пространстве. И я поняла, что про сон на сегодня можно забыть. И немедленно превратилась в злую грымзу - потому что не выспалась и потому что часы показывали семь утра. А я на работу во столько не встаю! А сегодня вообще выходной! Короче, как и собиралась, я проснулась в отвратительном настроении и твердо решила поддерживать его в течении всего дня.
Я ждала, что Сережа откажется от выполнения отцовских обязанностей, а Коля - от завтрака, но Сережа покинул кровать вместе с нами, а Коля с аппетитом съел всю кашу. Потом я ждала, что Сережа сядет за компьютер, а Коля - мне на шею, но Сережа читал Коле книжки и Коля вел себя вполне прилично и даже послушно. Следом я ждала, что Сережа сбежит к своим мужикам, а Коля разгромит квартиру, но Сережа смотрел вместе с Колей мультфильмы и в квартире царили мир и спокойствие. Как назло, мои ожидания никак не оправдывались и мое отвратительное настроение не находило себе подпитки, поэтому я взяла и развеселилась. И захотела приготовить всем чего-нибудь вкусненького.
Сначала я хотела пожарить куриные ноги, но потом порылась в кулинарной книге и срочно захотела их потушить. Просто так тушить было скучно, поэтому я добавила в нее лук с морковью. К тушеным ногам прилагался рецепт соуса, и так как соусы я никогда в жизни не готовила - захотела во что бы то ни стало приготовить. Готовый соус оказался подозрительно похожим на жюльен, а так как жюльены я никогда в жизни не готовила, но неоднократно ела, поэтому имела о них представление, я изрядно удивилась этой своей открывшейся способности готовить жюльен в домашней обстановке в сковородке, и обрадовалась тоже изрядно. А уж как обрадовался муж, что жена у него так вкусно готовит!
И на радостях Сережа достал из холодильника Мартини - он сделал кому-то доброе дело, и кто-то его отблагодарил - и мы выпили за мои способности в кулинарии и его таланты в производстве добрых дел. А потом подхватили Коляна и начали танцевать. А Колян махал ногами, и почти задевал коленками подбородок, и мы, глядя на него, тоже махали ногами и ржали как лошади. Поэтому соседи, наверно, думали, что у нас на пятом этаже открылась конюшня, и теперь можно будет совершать конные прогулки по хорошей погоде.

А теперь улыбнись и скажи мне: "Пока".

Пусть друг друга ещё мы немножечко любим,
Но вчерашние сны - никому не нужны.
Мы друг другу никто и от этого легче.
Не болит, не щемит, не срывает мосты.
У меня свой рассвет, ты встречаешь свой вечер.
И сейчас мы стоим у последней черты.
Мы друг другу никто - наш роман перессказан,
Мы читаем и рвём письма издалека.
И у нас на двоих будет прошлое разным,
А теперь улыбнись и скажи мне: "Пока".

А ночью сон в тоске,

Gflina
Бессмысленную ношу
На плечи я взяла,
Никак ее не сброшу,
На сердце тень легла.
Печально день отмечен,
А ночью сон в тоске,
Наш дом любви не вечен-
Построен на песке.
Galina